Философ Андрей Ермолаев: Исторически Украине было бы гораздо перспективнее реализовывать не западный план Маршалла, а Шелковый план

В чем заключается историческая миссия Китая в мировой цивилизации и его национальный интерес? Способен ли «восточный дракон» подмять под себя другие государства, заняв место мировой сверхдержавы? Каковы истинные цели глобалистского проекта «Великий шелковый путь» — и может ли его реализация стать толчком к глобальному переделу мира? Какое место в орбите геополитических интересов Поднебесной занимает Украина, существует ли между нашими странами внятный диалог и почему внешнеполитическим приоритетом для украинской власти по-прежнему остается западный вектор, а не движение на восток?  Об этом рассказал изданию “2000”  директор Института стратегических исследований «Новая Украина», философ, политолог Андрей Еромолаев. 

«Восточный дракон» не всплывает, он возвращается

— В документах XIX съезда КПК, который недавно завершился, акцентировалось, что в КНР строится «социализм с китайской спецификой». С одной стороны, мы знаем, как выглядит социализм, который построили социал-демократические партии в Европе, в частности в Скандинавии. Это рыночная экономика с обширными социальными программами. Но с другой стороны, ни одна европейская страна даже не приблизилась к тем темпам экономического развития, которые нам постоянно демонстрирует Китай. Что же это за китайская модель такая, и в чем ее феномен?

— Давайте начнем с главного. В книге Эрика Хобсбаума, одного из теоретиков современного социализма, историка, говорится о том, что весь XX век — это век борьбы систем. Правда, мы представляем ее в тех формах, которые помним из истории Советского Союза. На самом деле проблема куда сложнее.

Специфика этой индустриальной эпохи состоит в том, что социальное развитие стало предметом проектирования в условиях противостояния классов и элит. В этом смысле рожденный социалистический идеал — сначала в теории, а затем и в разных практиках — у разных стран и народов это прежде всего попытка спроектировать социальное устройство, в котором максимально возможный объем общественного продукта контролируется обществом. Если превратить социалистическую идею в рафинад, то суть ее в том, что общество должно иметь возможность и способность, независимо от сложности устройства своей социальной стратификации, контролировать совокупно произведенный продукт и справедливо его перераспределять.

Идея справедливости пронизывает этот социалистический проект. Какими путями к нему шли разные страны, империи, народы, — тема отдельного разговора. Сразу хочу сказать: то, что происходило в Советском Союзе, — далеко не эталон. Более того, тема феноменологии советской цивилизации и политической лиги, господствовавшей здесь, — это домашнее задание, которое нам еще предстоит выполнить. Потому что, к сожалению, сегодня господствует точка зрения, что с советским строем нам все понятно. На самом деле, чем больше времени, тем больше вопросов возникает.

Но о том, что в эту борьбу за проекты будущего включились многие народы в разных обстоятельствах, свидетельствует и положительный опыт Китая. То, что начиналось с коммунистической утопии эпохи Мао Цзэдуна — утопии в хорошем смысле — как будущего, которое надо строить с нуля, сейчас уже превратилось из проекта в организованное историческое действо.

Кстати, именно таким образом китайская партия и китайская власть определяют сегодня свою позицию и роль в мире — как историческую миссию. Именно такое самоопределение звучит в выступлениях и фигурирует в статьях китайских политических философов и идеологов — миссия. Речь идет о том, что себя и свое развитие они рассматривают не просто как проблему сбалансированного, конкурентного социального устройства, а как пример для подражания, как историческую миссию китайского народа в мировой цивилизации. Если говорить словами Вернадского, это ноосферическое мышление.

Китай предложил новую формулу — сосуществование и соразвитие. СССР ушел в прошлое, а с ним — и жесткая формула «противостояния». Но конкуренция продолжается, и коммунистический Китай демонстрирует, что Запад рано торжествовал победу над коммунизмом в 90-е. Глобальный кризис капитализма конца XX — началa XXI века свидетельствует о новой странице в этой глобальной конкуренции за будущее.

Означает ли это, что успех китайского «экономического чуда» кроется в ментальности этого народа, в осознании Китаем своей великой цивилизационной созидательной миссии?

— Прежде чем об этом говорить, позволю себе небольшое отступление. В свое время с подачи американского не столько философа, сколько идеолога Самюэля Хантингтона философское и социокультурное понятие «цивилизация» вошло в обиход и используется наряду с терминами «партия» и «государство». На самом деле это категория сложная, богатая, и с помощью этой категории мы можем определить тип и характер культуры и социальной организации, ее развитие. В этом смысле Китай с его культурой и историей — это и страна, и государство, и народ, и цивилизация. Притом что далеко не все народы, не все страны подпадают под определение самодостаточной цивилизации.

Еще несколько столетий назад ни у кого вопроса не возникало — что такое Китай. Он был одним из мировых торговых и политических лидеров, и только с укреплением в период промышленной революции европейских, западных империй Китай потерял свои позиции. Поэтому надо понимать, что Китай не всплывает, он возвращается. Тем более что особенностью китайской культуры, политической мысли и духовного наследия является цикличное мышление — последовательность, этапность, цикличность.

Но то, что Китай возвращается, имея собственную визию справедливого устройства, собственную модель экономической организации, связано не только с сохранением приверженности коммунистическому выбору, как это декларирует правящая партия, но также и с теми уникальными возможностями, которые получили все без исключения восточные общества в эпоху позднего индустриализма.

В условиях глобализации новые конкурентные преимущества и возможности получили те социальные системы, те общества, которые способны к высокой мобильности, у кого высокий уровень самоорганизации и неконфликтности, высокая степень толерантности взаимоотношений общества и государства. И вот для китайской культуры как раз характерны толерантность и высокая степень самоорганизации. Ну а в плане духовном и социопсихологическом — высокая степень внутренней ответственности.

Китай, как и многие страны, переживал и внутренние войны, распри. Как заметил известный китаевед Владимир Малявин, «Китай — это восточный пример Евросоюза». Он так же многообразен в плане этническом и языковом, как западная цивилизация. Но Китай демонстрирует успешный опыт объединения в единый национальный проект с идеей справедливого социального устройства и с теми практиками, которые именно сейчас оказались его главным преимуществом.

В свое время мы пользовались термином «восточные драконы». В этом отношении успех многих, разных по устройству восточных государств — Японии, Южной Кореи, а сейчас начинается эпоха Китая — говорит о том, что мы входим в эпоху Востока, который оказался на голову выше в плане амбиций и социальной мобильности, нежели вялый, теряющий харизматичность Запад.

Европа — империя или Европа регионов?

— Так в чем же все-таки суть китайской модели общественного устройства и ее преимущества?

— Думаю, что это как раз тот случай, когда китайская культура — как политическая, так и социальная — сочетает в себе высокую степень централизации с современным рынком, потому что большинство успешных китайских компаний рождены как крупные монополии. А есть китайские компании, которые создают сотни тысяч рабочих мест и целые города-предприятия, обеспечивая то, о чем мы часто говорим, но плохо понимаем, — национальный интерес.

Национальный интерес всегда сочетает в себе интересы государственной безопасности, национального капитала и социальный запрос на традицию, на культуру. И в этой связи главным преимуществом нынешней китайской модели является вот это тесное гармоничное сочетание — интереса государства с безопасностью развития, интереса национального капитала, независимо от формы собственности — частной, государственной или смешанной, и социального запроса на стабильность, сохранение традиций и социальное единство.

Китай на собственном опыте успешных внутренних реформ и обеспечения высокой динамики экономического развития показал миру, что в ХХІ веке на первое место выходит конкуренция, но не товаров, не технологий и даже не интеллектуальных прорывных идей. На первое место выходит прежде всего конкурентное преимущество социальных организаций.

В свое время появился термин «параллельная современность». Термин рожден неслучайно, потому что долгое время, до конца ХХ века, господствовала точка зрения, что есть некая универсалистская модель общественного и государственного обустройства, модель отношений между человеком и государством — так называемая западная модель, которая рассматривалась как универсальная. На этом основании во второй половине XX века реализовывались стратегии формирования новых национальных государственных образований в Латинской Америке, Африке, на Востоке как следствие окончательного распада европейских империй.

Но попытка клонирования опыта западной модели, типовой, как советская хрущевка, оказалась неудачной. Более того, в условиях фактической глобализации и нового разделения труда на первое место вышли те особенности и возможности разных социальных организаций обществ, которые, живя в едином рынке с вовлеченными в него не только материальными, но и культурными ценностями, могли демонстрировать большую стабильность, большую слаженность, внутреннее и духовное единство своего народа. И Китай оказался форвардом именно в этом плане.

Мировой лидер по количеству населения — 1 млрд. 378 млн. — Китай на своем примере смог сформулировать новый вызов миру — конкуренция разных социальных организаций. Тем самым подтвердив предположения философов и социологов, что время господства монопольной западной точки зрения на единственную универсалию уходит в прошлое. Каждое общество ищет себе место в мире, конкурируя своим, особым устройством социальных институтов, с единственной главной целью — обеспечение гармонии, неконфликтности и конкурентности в мире.

И, кстати, на фоне успехов Китая как самого крупного государства и цивилизации мы являемся свидетелями огромного количества ростков новых самоопределений на региональном и этническом уровне. Если XX век — это век наций, то век XXI показывает, что мы входим в постнациональный период, когда наряду с крупными объединяющими проектами сверхнаций, таких как Китай, рождается огромное количество локальностей с территориальной, этнической, религиозной идентичностью. Все эти малые и большие сообщества заявляют о своем праве быть историческим субъектом.

Это говорит о том, что XXI век — не эпоха мегаимперий. Это век «множеств», которые должны научиться жить в едином экономически, информационно и политически глобализированном мире. И вполне может оказаться, что пройдет каких-то 20—30 лет, и мы получим разноразмерный, ячеистый, объединенный мир, в котором наряду с такими мегасистемами, как Китай, будут существовать такие новые образования, как Каталония, Курдистан, новые микрорегионы. Автономии, особые территории, республики с ограниченным суверенитетом — история сама подскажет ответы.

Китай — это успешный Евросоюз

— В представлении многих людей Китай являет собой пример монолитной нации, сплоченной духовно и идеологически. Возможно, в этом секрет успехов Китая, которые просто поражают: начиная с 1979 г., с момента начала реформ, ВВП государства вырос в 15 раз. А внешнеторговый оборот увеличился в 125 раз!

— Знаете, есть Китай в нашей голове, а есть настоящий Китай. На самом деле это сложная страна. И то, что по сегодняшний день Коммунистическая партия Китая является там однозначным лидером, связано уже не столько с идеологической привлекательностью коммунистической идеи, сколько с накопившимся опытом, и я бы даже сказал, с искусством формирования грамотного, хорошо дисциплинированного управленческого и государственнического класса. Партия в Китае стала в хорошем смысле машиной, университетом формирования элиты со стратегическим мышлением.

В книге Леонида Кучмы «После майдана» есть фрагмент, где он вспоминает, как встречался с одним из китайских лидеров. И тот рассказал ему о своем разговоре с президентом Клинтоном, который поинтересовался, не готов ли Китай, пройдя такой успешный экономический путь, создав современный внутренний рынок и став крупной экспортной страной, пойти на политические преобразования. На что получил очень интересный ответ: «Если мы пойдем на быстрые, форсированные, не подготовленные политические свободы, то миллионы китайцев решат покинуть страну и будут жить в других странах. Готова ли Америка принять десятки миллионов китайцев?» Ответ был прогнозируемым: «Конечно, нет!»

Я думаю, что единый и монолитный Китай — это скорее политический миф, который существует в нашем медиа- и экспертном пространстве. На самом деле это сложная, плюралистическая страна, как любая другая. Но ее преимущество состоит в том, что по сегодняшний день у Китая есть политический и идеологический лидер — партия, которая вовсе не отрицает сохранения разных религиозных традиций и разных укладов жизни.

Возможно, учитывая политическую историю этого государства и подавление сепаратизма, который там возникал, в Китае сработал механизм жесткого государственного эгоизма, когда любая политическая альтернатива, угрожавшая стране, не допускалась и пресекалась. Но давайте посмотрим на собственную историю, на историю других стран — а какие государства не реагировали на угрозу распада или подрыва? Поэтому мне нравится точка зрения, которую я встретил у Малявина, что Китай — это успешный восточный Евросоюз. То, что пытаются сделать европейцы, Китаю и его политическим лидерам удалось успешно реализовать. Причем удалось сшить не только территорию, но и сложный в плане этнических и культурных укладов народ в единую современную политическую нацию.

— Не утихают разговоры о том, что эта политическая нация стремится захватить мир, чтобы обеспечить работой сотни миллионов китайцев. Собственно, в этом стремлении нет ничего оригинального, если вспомнить экспансию Японии на Запад в 1980-х годах. В чем, по-вашему, заключается особенность геополитической стратегии Китая?

— В истории любой страны можно найти периоды изоляции и экспансии. Это было и в истории Китая, точнее, тех государств, которые находились на его территории. Тем не менее для китайской геополитической культуры поведения характерны не подавление, не экспансия, а расширение влияния, вовлечение в свою орбиту. Даже предложенный сейчас глобалистский проект «Великий шелковый путь» китайские политики и философы позиционируют не как экспансию, а как приглашение к новому сотрудничеству.

В этом уникальность геополитической философии Китая, которая как раз и отражает их тысячелетнюю историю, и конфуцианство в том числе. Это очень важно понимать, потому что многие, кто получил приглашение к проекту, рассматривают это как посягательство, как передел, не понимая, что Китай не делит, он вовлекает. С Китаем нет смысла бороться — он уважает и признает сильного, работает с сильным, а слабый становится частью его стратегии. В этом смысле Китай эгоист.

Но для меня важно другое. В свое время Китай был очень популярен как некая успешная модель развития посттоталитарного государства, которое и рынок развивает, и вместе с тем сохраняет эффективную политическую организацию, толерантные отношения общества и государства. Длительное время шло притирание между китайской политической элитой и политическими лидерами Украины в отношении возможностей строить совместное будущее. Потому что вопрос любой программы, а тем более стратегии — это вопрос общего видения и общих обязательств в построении будущего.

Украина как общая головная боль

— Главный редактор «2000» Сергей Кичигин в интервью «Жэньминь жибао» говорил, что у него есть мечта, чтобы китайский проект «Один пояс, один путь» прошел через Украину. Это привело бы к нам китайские инвестиции, позволило бы украинскому бизнесу принять участие в этом грандиозном проекте. Сегодня такое партнерство реально?

— Совсем недавно, в 2011 г., Китай пошел на подписание с Украиной декларации о стратегическом партнерстве, и я не понаслышке знаю, какое значение придавали наши китайские коллеги самому факту появления такого документа. Но если у нас тема количества стратегических партнеров Украины уже стала притчей во языцех — об этом постоянно шутили и ерничали, то для Китая это был серьезный шаг. И, естественно, наши китайские партнеры считали, что в Украине адекватно понимают договоренности как решение строить общее будущее. Но они ошибались. Через пару лет была подписана программа реализации, но это уже носило формальный характер. И я считаю, что большая вина и ответственность за такое отношение к подписанным документам лежит полностью на украинской стороне.

— О схожей проблеме невыполнения Украиной подписанных соглашений в недавнем интервью нашему изданию говорил посол Ирана. Что же мешает реализации общей стратегии?

— Украина действительно привлекательна не только для Китая, но и для других инвесторов в силу природных ресурсов, инфраструктурных и человеческих. Но Китай, будучи заинтересован выстраивать длинную стратегию с Европой, учитывая рынок, учитывая желание построения будущего неконфликтного мира, с каждой стороной выстраивает свои отношения, исходя из того, что этот партнер тебе приносит — проблему или становится частью нового стабильного мира. Именно так он относится и к Украине. Ведь быть стратегическими партнерами — это значит вместе строить общее будущее.

Когда мы взяли взаимные обязательства быть стратегическими партнерами, это включало в том числе и обязательства не создавать друг другу проблем и угроз конфликтов.

Естественно, ситуация, в которой оказалась Украина после революционных событий на майдане, создала головную боль и Евросоюзу, и России, и Китаю, и самой Украине. Потому что последовавшие проблемы, в силу которых начался конфликт на востоке Украины, произошла потеря Крыма, имели внутреннюю природу — это внутренняя неконсолидированность, внутренняя идеологическая идиосинкразия, жадность элит. То, что этим смогли воспользоваться внешние силы — западные и восточные, видно по факту, но виной всему внутренние причины, из-за которых мы не смогли сохранить социальное единство, гражданское пространство, создали почву для новых конфликтов, в том числе и для конфликта Украины с Россией, которая была и остается стратегическим и цивилизационным партнером Китая.

Это отражается и в конкретных проектах — в сотрудничестве Китая и РФ в рамках ШОС, в двусторонних длительных проектах, связанных с энергетикой, торговлей и т. д. В том числе в приоритетах развития глобалистского Шелкового проекта, где Северный шелковый путь является самым отстроенным, успешным и экономически эффективным.

То положение, в которое загнала себя Украина и ее политическая элита, стало причиной замораживания стратегического партнерства, оно задекларировано, но остается всего лишь пожеланием. Китай не будет предпринимать ничего, что может создать ему проблемы с другими партнерами, прежде всего с Россией, Кавказом и Евросоюзом.

— В таком случае какое место на карте Великого шелкового пути Китай сегодня отводит Украине?

— В стратегии Китая, как я ее понимаю, важным является создание условий для возвращения к идее единого большого континента, в котором большая Европа и большая Азия создают общее открытое пространство с потоком товаров, обменом технологиями. Так устроен Китай, формирующий многообразный мир, не допускающий войны, не допускающий конфликта. Все, что связано с подрывом этой стратегии, Китай обходит стороной. И поэтому на карте Шелкового пути Украина присутствует минимально. До тех пор, пока она не выполнит свое домашнее задание, связанное со стабилизацией страны, с наведением порядка в отношениях со своими соседями по периметру, пока не восстановит добрососедство на Западе и на Востоке, мы будем получать от Китая только доброе рукопожатие и ожидание.

Но если говорить о долгосрочной стратегии для Украины, ситуация с Китаем, на мой взгляд, считается очень хорошей лакмусовой бумажкой и уроком. Украина, которая сохранит нейтралитет, сохранит роль плеча и моста Европы и Запада, которая не будет просить, а будет предлагать, такой партнер моментально встретит новые предложения со стороны Китая.

Я считаю, что исторически Украине было бы гораздо перспективнее реализовывать не западный план Маршалла, вокруг которого много мистики и мифов, а Шелковый план. Он дал бы дополнительные возможности Украине, которая всегда себя мыслила страной, связующей Запад и Восток, в рамках стратегии объединения большого континента. Это соответствует пониманию Китая того, каким должно быть Европейское и Азиатское пространство и какую роль должны играть страны, которые в силу своего положения и идеологии могут быть их партнерами по этой связи.

Важно и то, что, по моему глубокому убеждению, только Китай сейчас мог бы стать для Украины главным партнером по реиндустриализации страны. Россия еще долго будет самоутверждаться на украинском кризисе и его плодах, а Запад мало беспокоит будущее украинской промышленности, науки и технологий. Ведь они сами импортируют в Украину, выстраивают «потребительские пирамиды» и заинтересованы в выгодном сырьевом экспорте (в т. ч. продовольственном с низкой добавленной стоимостью). В основе идеи «Шелкового плана для Украины» лежит стратегическое партнерство и участие, помощь Китая в новой реиндустриализации нашей страны.

— А нынешней украинской власти нужен вообще этот «Шелковый план»? Или стратегия партнерства с «красным» Китаем не вписывается в рамки курса власти на демонстративную декоммунизацию?

— Думаю, что украинская власть не знает и не понимает, что делать с Китаем. Она умеет в Китай что-то продать. Если честно, то мне иногда стыдно, когда я слышу, о чем говорят нынешние украинские политики в бизнес-диалоге с Китаем. Мы свели эти отношения к выпрашиванию денег и к торгашеским переговорам. Результат — какую планку ты ставишь, так и прыгаешь. То, что в Украине практически не представлены лидеры китайской экономики, что Китай здесь ограничивается только торгово-посредническими площадками и презентациями, говорит в т. ч. и о том, как китайская сторона сейчас понимает Украину. Вы хотите нам продавать ресурсы и брать кредиты — пожалуйста, но это значит, что вы не мыслите стратегически, живете сегодняшним днем.

Может быть, это звучит высокопарно, но у Украины сейчас нет стратегической элиты, которая способна строить будущее страны, выстраивая будущее с другими, — это абсолютно другое мышление. Поэтому Китай, как мне кажется, находится в ожидании рождения в Украине стратегической элиты, которая будет адекватно понимать место страны и ее возможности, которая реализует политику неконфликтности и создаст все условия для реализации того, что мы подписали в плане стратегического партнерства. Только тогда можно будет серьезно говорить о «Шелковом плане».

Елена Вавилова

Опубликовано с сокращениями. Полній текст интервью см. на https://www.2000.ua/v-nomere/forum/mnenie/shelkovyj-plan-dlja-strategicheskih-jelit.htm

 

 

No Comments
Іван Савченко

Залишити відповідь

Ваша e-mail адреса не оприлюднюватиметься.